<< Главная страница

Хулио Кортасар. Цирцея



Рассказ
(Из книги "Зверинец")


Перевод В. Симонова


И, поцеловав ее в губы, я взял яблоко из ее рук. Но стоило мне надкусить его, как перед глазами у меня все закружилось, ноги подкосились, и я почувствовал, как, с треском ломая тесно сплетенные ветви, я неудержимо падаю вниз, и увидел белые лица мертвецов, приветствовав-ших меня из ямы.
Данте Габриэль Россетти.
"Яма в саду".

Казалось бы, какое ему теперь дело, и все же в этот раз его больно кольнули и эти шушуканья, прерываемые на полуслове, и угодливое лицо матушки Седесте, сплетничающей с тетей Бебе, и недоверчивая, брезгливая гримаса отца. Начала девица сверху, с этой своей манерой медленно, по-коровьи ворочать головой и смаковать каждое слово, будто перекатывая во рту жвачку. За ней - девчонка из аптеки: "Конечно, я в это не верю, но если это правда, - какой ужас!" - и даже дон Эмилио, всегда сдержанный и аккуратный, как его карандаши и блокноты в гуттаперчивых обложках. Все они говорили о Делии Маньяра, стараясь держаться в рамках приличия, не до конца уверенные, что все могло быть именно так, но Марио чувствовал, как злость волной поднимается в нем, заливая краской щеки. Он вдруг возненавидел всех своих домашних и пережил бессильный порыв - уйти, зажить самостоятельно. Он никогда не любил их, и только родство и страх остаться одному удерживали его возле матери и братьев. С соседями он был прям и груб: дона Эмилио послал к чертям, как только тот снова решил пуститься в комментарии. С девицей сверху перестал здороваться, хотя такую разве чем проймешь. А по пути с работы, не скрываясь, у всех на виду, заходил в дом к Маньяра, а иногда дарил коробку карамели или книгу девушке, погубившей двух своих женихов.
Я плохо помню Делию, помню только, что она была блондинка, с тонкими чертами лица, медлительная (впрочем, мне было тогда двенадцать лет, а в этом возрасте время и весь мир кажутся медлительными), носившая светлые платья с широкими резвевающимися подолами. Одно время Марио думал, что люди так ненавидят Делию за ее изящество, элегантность. Он так и сказал матушке Седесте: "Все вы ее ненавидите, потому что она не такое быдло, как вы и как я сам", - и даже не вздрогнул, когда мать замахнулась на него полотенцем. После того раза наступил полный разрыв: его сторонились, белье стирали как бы из одолжения, а когда по воскресеньям уезжали в Палермо или на пикник, попросту ничего ему не говорили. Тогда Марио шел к дому Делии и, встав под ее окном, бросал камешек. Иногда она выходила, а иногда только слышался ее смех, немного ехидный и не оставляющий никаких надежд.
После знаменитого боя между Фирпо и Демпси в каждой семье бушевали страсти, было пролито немало слез, после чего наступило затишье, меланхоличное, почти колониальное. Маньяра переехали, жили теперь через несколько кварталов, а в Альмагро это много значит, и теперь уже другие соседи стали третировать Делию, а в Виктории и Кастро Баррос, наоборот, забыли про нее, и Марио по-прежнему виделся с ней два раза в неделю, когда возвращался из банка. Тем временем настало лето, и Делии иногда хотелось прогуляться; тогда они шли в какую-нибудь кондитерскую на Ривадавия или сидели на площади Онсе. Марио исполнилось девятнадцать, а скоро и Делия, по-прежнему не снимавшая траура, невесело отметила двадцать два года.
Старики Маньяра считали, что носить траур по жениху это уж чересчур, да и Марио, пожалуй, предпочел бы, чтобы Делия хранила свое горе про себя. Ему было тяжело видеть печальную улыбку Делии под траурной вуалью, когда, стоя перед зеркалом, она надевала шляпу, черные поля которой еще больше оттеняли светлый цвет ее волос. Она снисходительно принимала обожание Марио и стариков Маньяра, позволяла водить себя на прогулки и делать подарки, возвращаться домой под вечер и принимать гостей по воскресеньям. Иногда она отправлялась одна в старый квартал, где они когда-то встречались с Гектором, когда он за ней ухаживал. Увидев ее как-то проходящей мимо, матушка Седесте с подчеркнутым презрением опустила штору. Кот постоянно ходил следом за Делией, и вообще все животные всегда подчинялись Делии, то ли проникаясь к ней симпатией, то ли чувствуя ее скрытую властность, но они всегда бродили возле, и она даже на них не глядела. Как-то раз Марио заметил, как собака, которую Делия хотела погладить, отбежала от нее. Она позвала собаку (дело было на площади Онсе, вечером), и та подошла к руке Делии покорно, пожалуй даже с удовольствием. Мать говорила, что девочкой Делия любила играть с пауками. Все удивлялись, даже Марио, который их не боялся. И бабочки садились ей на волосы - Марио видел это дважды за один вечер на Сан-Исидро, - но Делия отгоняла их легким взмахом руки. Гектор подарил ей белого кролика, который умер скоро, раньше чем сам Гектор. Но Гектор утопился утром в воскресенье, бросившись в море с пристани в Новом порту. Тогда-то до Марио и стали доходить слухи. Смерть Роло Медичи сама по себе никого не заинтересовала - каждый второй умирает от сердечного приступа. Но когда Гектор покончил с собой, соседи решили, что вряд ли все это случайно, и у Марио снова всплыло в памяти угодливое лицо матушки Седесте, сплетничающей с тетей Бебе, недоверчивая и брезгливая гримаса отца. В довершение всего Роло буквально размозжил себе голову, упав в дверях дома Маньяра, и, хотя он был уже мертв, страшный удар о ступеньку был еще одной мало приятной подробностью. Делия осталась внутри, что было странно, поскольку она всегда прощалась в дверях, но в любом случае она оказалась рядом и закричала первой. Гектор же, наоборот, умер один, в ту ночь все было белым от заморозка, через пять часов после того как ушел от Делии, как уходил от нее каждую субботу.
Я плохо помню Марио, но говорят, что они с Делией были красивой парой. Хотя она все еще носила траур по Гектору (траур по Роло - странная причуда! - она не надевала вовсе), она принимала приглашения Марио прогуляться по Альмагро или сходить в кино. До этого Марио чувствовал себя посторонним, чуждым Делии, ее жизни и даже ее дому. Его посещения были "визиты", и только, а слово это у нас имеет вполне точный, строго определенный смысл. Когда, переходя улицу или поднимаясь по лестнице вокзала Медрано, он брал ее под руку, то иногда смотрел на свою руку, плотно лежащую на черном шелке траурного платья. Этот контраст белого и черного подчеркивал расстояние между ними. Но в воскресные утра Делия, в сером платье и в светлой шляпе, казалась ближе.
Теперь, когда от слухов уже нельзя было так просто отмахнуться, самое скверное для Марио заключалось в том, что в них обнаружилось много подробностей, никак не желавших складываться в осмысленную картину. Немало людей в Буэнос-Айресе умирает от сердечных приступов или от удушья, наступившего в результате несчастного случая на воде. Немало кроликов, содержащихся в городе в неволе, чахнет и умирает. Немало собак, сторонящихся человека или ластящихся к нему. Записка из нескольких строк, оставленная Гектором матери, рыдания, которые, как уверяет девица сверху, она слышала в доме Маньяра в ту ночь, когда умер Роло (но до падения), лицо Делии в первые дни... За всем этим люди умудряются увидеть бог весть что, штрих к штриху - складывается узор, и с ужасом, с отвращением представлялись Марио части этого узора по ночам, когда бессонница властно вторгалась в его комнатушку.
"Прости, но я должен умереть, объяснить невозможно, и все же прости меня, мама". Полоска бумаги, вырванная из полей "Критики" и придавленная камнем рядом с пиджаком, который мог бы заметить первый с утра проходящий по пристани матрос. До этого вечера он был совершенно счастлив и, само собой, последние несколько недель выглядел странным, скорее даже не странным, а рассеянным: глядел в одну точку, будто что-то ему виделось в воздухе. Так, словно старался что-то там прочитать, разгадать какую-то надпись. Все молодые люди из кафе "Рубин" могут это подтвердить. А вот Роло - нет, у него сердце отказало сразу; Роло был парень не компанейский, тихий, при деньгах, владелец четырехместного открытого "шевроле", так что мало кому приходилось с ним сталкиваться в эти последние дни. В прихожих наших домов любой звук отдается очень громко, и девица сверху не уставала повторять, что Роло не то чтобы плакал, а как-то сдавленно взвизгивал, похоже на крик, который стараются заглушить, закрывая рот руками. Потом мгновенно - жуткий звук удара, шаги Делии, зовущей на помощь, уже не нужную. Непроизвольно объединяя, сопоставляя эти отрывки, Марио подыскивал свои объяснения, вынашивал свою версию, чтобы противостоять атаке соседей. Он никогда не расспрашивал Делию, в смутной надежде, что она сама поможет ему. У стариков Маньяра тоже была довольно странная манера говорить о Роло и Гекторе - ненавязчиво, так, словно они уехали на время. Таким образом, Делия постоянно находилась под предусмотрительной и тщательной опекой. Когда же к родителям присоединился Марио, не менее сдержанный и благоразумный, чем они, все трое окружили Делию некой защитной оболочкой, тонкой постоянной пеленой, становившейся почти прозрачной по вторникам и четвергам и настойчиво сгущавшейся с субботы до понедельника. Делия мало-помалу стала проявлять признаки оживления, однажды села за пианино, в другой раз сыграла партию в лото; стала ласковой с Марио, усаживала его у окна в зале и делилась с ним планами насчет новых платьев и вышивок. Она никогда не заговаривала ни о десертах, ни о конфетах, слегка удивленный, Марио приписывал это ее деликатности, боязни наскучить ему. Старики Маньяра наперебой хвалили ликеры, которые готовила Делия, и как-то вечером предложили Марио выпить рюмочку, но Делия, резко вмешавшись, сказала, что это ликеры для женщин и что она почти все выпила. "Гектору..." - жалобным голосом начала мать, но тут же умолкла, чтобы не расстраивать Марио. Потом они поняли, что Марио воспринимает упоминания о женихах спокойно. С тех пор речь о ликерах больше не заходила, пока Делия, приободрившись, не захотела испробовать новые рецепты. Марио запомнился этот вечер, потому что он только что получил повышение по службе и, узнав об этом, первым делом купил коробку конфет для Делии. Когда он пришел, старики мирно толковали о чем-то, слушая радиоприемник с наушниками, и заставили его остаться в столовой, чтобы послушать, как поет Росита Кирога. Потом он сказал им о своем повышении и о том, что купил Делии в подарок конфеты.
- Вот это ты зря, - сказали они, - но уж ладно, отнеси ей, она в зале. И проводив его взглядами, они еще долго смотрели друг на друга, пока сеньор Маньяра не снял наушники, так, словно это был лавровый венок, а сеньора со вздохом отвела глаза. Вид у обоих вдруг стал несчастный, поникший. Дрожащей рукой сеньор Маньяра поднял рычажок приемника.
Увидев коробку, Делия почти не обратила на нее внимания, но, попробовав вторую конфету, с мятной начинкой, обсыпанную орехами, сказала Марио, что тоже умеет делать конфеты. Словно чувствуя себя виноватой, что так о многом не говорила ему раньше, она стала оживленно рассказывать про то, как готовит начинку, как обливает уже готовые конфеты шоколадом или мокко. Лучший ее рецепт были конфеты с апельсиновой начинкой, пропитанные ликером, и, взяв одну из принесенных Марио, она воткнула в нее иголку, демонстрируя, как она впрыскивает ликер; Марио глядел на ее белые пальцы, сжимавшие темный шоколадный комок, и она напоминала ему хирурга во время сложной операции, выдерживающего тонкую артистическую паузу. Конфета в пальцах Делии вдруг показалась ему похожей на маленькое живое существо - мышонка, в котором ковыряются иглой. Марио почувствовал непривычную дурноту, сладкий тошнотворный комок подкатил к горлу. "Брось эту конфету, - захотелось сказать ему. - Брось ее сейчас же, не ешь, ведь она живая, ведь это живая мышь". Потом его отвлекли приятные мысли о повышении, и он слушал, как Делия рассказывает про рецепт чайного ликера, розового... запустив руку в коробку, он съел подряд две или три конфеты. Делия улыбалась чуть насмешливо. В голове его беспорядочно кружились робкие, счастливые мысли. "Третий жених, - неожиданно подумалось ему. - А может быть, взять и так и сказать: ваш третий жених, и все еще живой".
Чем дальше, тем рассказывать становится труднее, подробности нашей истории незаметно путаются с другими, не имеющими к ней отношения, и все больше мелких подлогов скапливается в памяти за внешней стороной воспоминаний; кажется, впрочем, что он стал все чаще навещать дом Маньяра, все глубже входил в жизнь Делии, ее вкусы и капризы - так, что старики, правда в довольно осторожной форме, однажды попросили его позаботиться о Делии,, и он стал покупать ей все необходимое для приготовления ликеров, фильтры и воронки, а она принимала эти подношения с торжественной серьезностью, в которой Марио чудились проблески любви или, по крайней мере, более спокойное отношение к умершему прошлому.
По воскресеньям после обеда он оставался за столом со своими, и матушка Седесте, пусть и без улыбки, но вознаграждала его за это лакомым куском десерта и свежим, горячим кофе. Шушуканья тоже в конце концов прекратились, по меньшей мере о Делии не говорили в его присутствии. Кто знает, что было тому причиной - пара затрещин, которые он влепил младшему сынку Ка-милетти, или то, как он резко обрывал все поползновения матушки Селесте, но Марио стало казаться, что ему удалось заставить их задуматься, что они простили Де-лию и даже по-новому относятся к ней. Он никогда не говорил о своей семье в доме Маньяра, так же как не упоминал свою подругу в воскресных послеобеденных разговорах. Он даже почти поверил в возможность двойной жизни, в четырех кварталах одна от другой; угол Ривадавия и Кастро Баррос служил как бы мостом, удобным и необходимым. У него даже появилась надежда, что будущее сблизит их дома и их семьи, равнодушное к тому темному и отчужденному, что - он чувствовал это иногда, наедине сам с собой - все же происходит.
Кроме него, к Маньяра никто не ходил. Это отсутствие родственников и друзей слегка удивляло. Марио не пришлось выдумывать какую-то особенную манеру звонить в дверь, все и так знали, что это он. Декабрь выдался жаркий, дождливый, Делия как раз готовила крепкий апельсиновый ликер, и они пили его, радостные, пока за окнами бушевала гроза. Старики Маньяра попробовать ликер отказались, уверяя, что им будет от него плохо. Делия не рассердилась, но, словно вся преобразившись, затаив дыхание следила за тем, как Марио сосредоточенно цедит из крошечной сиреневой рюмки жгуче пахнущую ярко-оранжевую жидкость. "Бросает в жар - умираю, но вкусно", - приговаривал он. Делия, вообще говорившая мало, когда была довольна, заметила: "Я сделала его для тебя". Старики глядели на нее, словно желая прочесть в ее глазах тайну рецепта, мельчайшие подробности двухнедельной метаморфозы.
О том, что Роло нравились ликеры Делии, Марио узнал по нескольким словам, оброненным стариком Маньяра, когда Делии не было в комнате: "Она часто готовила ему напитки. Но Роло боялся за сердце. Алкоголь вреден для сердца". После такого деликатного намека Марио теперь понимал, откуда взялась та свобода, с какой Делия себя держит, с какой садится за пианино. Он едва не решился спросить у стариков, что нравилось Гек-тору, чем - сладким или ликерами - угощала Делия Гектора. Он подумал о конфетах, которые Делия снова пробовала делать и которые сушились сейчас разложенные рядами на полке в комнате перед кухней. Что-то подсказывало Марио, что конфеты у Делии получатся необыкновенные. После неоднократных просьб он добился: она разрешила ему попробовать штучку. Он уже собирался уходить, когда Делия принесла ему на пробу конфету, белую, воздушную, в мельхиоровой розетке. Пока он медленно жевал конфету - пожалуй, чуть горьковато, редкое сочетание привкуса мяты и мускатного ореха, - Делия стояла, скромно потупясь. Похвалы она решительно отклонила; это была всего лишь проба, пока еще совсем не то, чего она хочет. Однако под конец следующего визита - тоже вечером, когда прощальные сумерки уже сгустились вокруг пианино, - она дала ему попробовать еще. Чтобы отгадать вкус, Марио должен был закрыть глаза, он подчинился и не сразу угадал легкий, едва уловимый вкус мандарина, исходящий из самой глубины шоколадной массы. Что-то мелко похрустывало на зубах, ему так и не удалось уловить вкус, но все равно было приятно почувствовать хоть какое-то сопротивление в этой вязкой сладкой мякоти.
В результате Делия осталась довольна, сказала Марио, что вкус, как он его описал, похож на то, чего она добивается. Однако предстояли еще пробы, надо было отладить все тонкости. Старики сказали Марио, что Делия совсем не подходит к пианино и целыми часами возится то с ликерами, то с конфетами. В их тоне не слышалось упрека, но и довольны они тоже не были; Марио догадался, что их расстраивают расходы Делии. Тогда он потихоньку попросил у Делии список всех необходимых ингредиентов. В ответ она сделала то, чего никогда не делала прежде: обвив руками его шею, поцеловала в щеку. Губы ее чуть пахли мятой. Марио прикрыл веки, чувствуя, что его неудержимо тянет еще раз, с закрытыми глазами, просмаковать запах и вкус. И поцелуй повторился, уже более долгий, с легким стоном.
Он не помнит, ответил ли на поцелуй; скорее всего, просто стоял, безвольно, молча, впивая запах и вкус Делии, в полутьме зала. Потом она играла на пианино, как еще не играла никогда, и попросила его прийти завтра. Никогда она еще не говорила с ним таким голосом, никогда они еще так не молчали. Старики что-то заподозрили, потому что ворвались в залу, потрясая газетами, где сообщалось о летчике, пропавшем без вести над Атлантикой. Кто-то зажег свет, и Делия рассерженно встала из-за пианино; Марио на мгновение показалось, что в ее движениях мелькнуло что-то отчаянное, бешеная поспешность, с какой тысяченожка убегает от света по стене. Стоя в дверях, она судорожно двигала руками, но потом, словно пристыженная, вернулась в комнату, исподлобья глядя на стариков; она глядела исподлобья и улыбалась.
Спокойно, как о чем-то окончательно ясном, думал в тот вечер Марио о том, как хрупок покой Делии, постоянно тяготимой памятью о двух смертях. Что ж, Роло - еще куда ни шею; но смерть Гектора переполнила чашу, это был тот последний толчок, от которого зеркало разлетается вдребезги. От прежней Делии остались ее утонченные увлечения, хитрая возня с кулинарными рецептами и животными, ее отношения с простыми незаметными вещами, тяга к ней бабочек и кошек, аура ее медленного, как бы угасающего дыхания. Он поклялся окружить ее безграничной лаской и заботой, на долгие годы увезти в мир целительно светлых комнат и парков, далеких от печальных воспоминаний; быть может, ему не стоило и жениться на Делии, а просто длить эту безмятежную любовь до тех пор, пока она окончательно не убедится, что в облике третьего жениха с ней рядом идет вовсе не смерть, а жизнь.
Когда он стал приносить Делии экстракты и эссенции, то решил, что старики обрадуются, напротив, они стали дуться, глядели молча, косо, и все же под конец смирялись и уходили, особенно когда наступало время проб, всегда в зале, почти в полной темноте, и надо было закрывать глаза, чтобы определить - после стольких колебаний, ведь речь шла о тончайших вкусовых оттенках, - на что похож новый кусочек сладкой мякоти, новое маленькое чудо на мельхиоровой розетке.
Вознаграждая внимание Марио, Делия соглашалась пойти вместе в кино или прогуляться по Палермо. Старики выражали ему все большую, понимающую благодарность всякий раз, как он заходил за ней в субботу вечером или в воскресенье утром. В то же время он заметил, что Делия страшно недовольна, когда старики остаются дома одни. Хотя и рядом с Марио она не скучала, но когда им случалось выходить вместе со стариками, веселилась от души, как в тот раз, когда они вместе ходили на Сельскохозяйственную выставку, просила купить ей пастилок и благосклонно принимала в подарок игрушки, которые на обратном пути не выпускала из рук, разглядывая их пристальным, немигающим взглядом. Свежий воздух хорошо на нее действовал; Марио заметил, как посвежела ее кожа, стала уверенней походка. Было жаль, что по вечерам она вновь возвращается к своим опытам, замыкается над бесконечными операциями с весами и щипчиками. Теперь конфеты поглотили ее настолько, что она совсем забросила ликеры; теперь она уже почти не давала пробовать новые образцы, не делилась удачами. Старикам на пробу она вообще ничего не давала; Марио безосновательно предполагал, что старикам просто не нравится любой новый вкус; они предпочитали обычную карамель, и, когда Делия оставляла на столе коробку, не предлагая и в то же время как бы предлагая им попробовать, они выбирали самые простые по форме, те, что уже пробовали, а некоторые конфеты даже разрезали, чтобы проверить начинку. Марио забавляло глухое недовольство, с каким Делия сидела за пианино, ее притворно безразличный вид. Было заметно, что у нее есть для него новости, в последний момент она приносила с кухни мельхиоровую розетку; однажды уже успело стемнеть, пока она играла, и она позволила Марио проводить ее на кухню - посмотреть новые конфеты. Она зажгла свет, и Марио увидел спящего в углу кота и тараканов, стремительно разбегавшихся по плиткам пола. Он вспомнил кухню в своем доме, матушку Седесте, посыпающую вдоль стен желтый порошок. В тот вечер у конфет был вкус мокко и необычный соленый привкус (там, где сам вкус уже, казалось, кончался), словно утаенная в самой глубине слезинка; глупо было думать, но он подумал о тех слезах, о той ночи, когда Роло плакал у дверей.
- Рыбка грустит, - сказала Делия, указывая на большой стеклянный сосуд с камушками на дне и искусственными водорослями. Розовая, полупрозрачная рыбка дремала, мерно открывая и закрывая рот. Ее холодный глазок глядел на Марио, как живая жемчужина. Марио показалось, что глаз тоже соленый, как слезинка, растаявшая у него во рту.
- Надо поскорей сменить воду, - подсказал он.
- Незачем, она уже больная и старая. Завтра она умрет.
Слова эти как будто вернули Марио к самому худшему, к скорбной, траурной Делии первых дней. Все это было еще так близко: роковая ступенька и пристань, фотографии Гектора среди чулков и летних юбок. Засушенный цветок с похорон Роло был приколот к картинке на обратной стороне дверцы платяного шкафа.
Перед уходом он попросил ее выйти за него замуж осенью. Делия не ответила, опустила глаза, внимательно разглядывая пол, словно ища прятавшегося между паркетинами муравья. Они никогда еще не говорили об этом, казалось, Делия хочет свыкнуться с мыслью, прежде чем ответить. Внезапно выпрямившись, она взглянула на Марио, глаза ее блестели. В эту минуту она была очень красива, губы дрожали. Она повела рукой, словно открыла невидимую в воздухе дверцу, и что-то загадочное, почти волшебное было в ее жесте.
- Теперь ты мой жених, - сказала она. - Что ж, это совсем другое дело.

Матушка Седесте выслушала новость, не сказав ни слова, отставила утюг и весь день не показывалась из своей комнаты, куда один за другим входили братья Марио и выходили с вытянувшимися лицами и пустыми пузырьками из-под гесперидина. Марио пошел на футбол, а вечером отправился к Делии с букетом роз. Старики Маньяра встретили его в зале, обняли, наговорили всякой всячины, не обошлось без бутылки портвейна и пирожных. В обращении их появилось что-то родственное и одновременно отчужденное. Теперь они были уже не просто друзьями и глядели на Марио как на человека близкого, о котором известно все с младых лет. Марио поцеловал Делию, расцеловался со старушкой Маньяра и, крепко обнимая будущего тестя, хотел было сказать, что они могут доверять ему, что он будет новой опорой их семейного очага, но подходящих слов не нашлось. Заметно было, что старики тоже что-то хотят сказать ему, но никак не могут решиться. Шурша газетами, они ушли в свою комнату, и Марио остался наедине с Делией и пианино, с Делией и призывными, проникнутыми страстью звуками.
Пару раз за время помолвки он собирался назначить старику Маньяра встречу где-нибудь вне дома, чтобы поговорить с ним об анонимках. Потом решил, что это будет излишне жестоко и ненужно, ведь все равно он ничего не мог поделать с этими жалкими людьми, которые его преследовали. Самая неприятная пришла в субботу, в полдень, в голубом конверте, откуда на Марио глядела фотография Гектора в "Последнем часе", рядом с заметкой, в которой несколько строчек было подчеркнуто синими чернилами. "Как уверяют родственники, только глубокое отчаяние могло толкнуть его на самоубийство". Он почему-то подумал, что родственники Гектора ни разу не появлялись у Маньяра. Может быть, заходили в первые дни. Потом он вспомнил про розовую рыбку; старики говорили, что это подарок матери Гектора. Розовая рыбка умерла в день, предсказанный Делией. Только глубокое отчаяние могло толкнуть. Он сжег конверт, вырезку, еще раз припомнил всех, на кого могло пасть подозрение, и решил поговорить с Делией начистоту, чтобы избавить ее от этих невыносимых, отовсюду сочащихся, липких, ядовитых сплетен. Через пять дней (он так и не говорил ни с Делией, ни со стариком) пришла вторая. На листке плотной голубой бумаги сначала, неизвестно почему, стояла звездочка, потом было написано: "Вы, это, поосторожней, если будете спускаться по ступенькам". От конверта исходил слабый запах миндального мыла. Марио подумал, не пользуется ли миндальным мылом девица сверху, а под конец, неумело храбрясь, даже перерыл комод матушки Седеете и сестры. И снова он сжег письмо, снова ничего не сказал Делии. Стоял декабрь, жаркий, один из жарких декабрей двадцатых; теперь после ужина он шел прямо к Делии, и они ходили и беседовали в маленьком саду за домом или обходили кругом квартал. Из-за жары они ели меньше конфет, и, хотя Делия не отказалась от своих экспериментов, теперь она реже приносила образцы в залу, предпочитая хранить их в старых коробках, каждую в отдельном углублении, накрывая сверху светло-зеленой, как трава газона, бумагой. Марио заметил, что она беспокойна, как бы начеку. Иногда, сворачивая за угол, она оглядывалась, и в тот вечер, когда она мотнула головой, проходя мимо почтового ящика на углу Медрано и Ривадавия, Марио понял, что у нее тоже есть свои незримые мучители, что, ничего не говоря друг другу, они испытывают одно и то же чувство затравленности.
Он встретился со стариком Маньяра в немецкой пивной на углу Кангальо и Пуэйрредон, без конца заказывал ему пиво с жареной картошкой, но тот сидел молча, осовев, и недоверчиво поглядывал на Марио, словно в самой их встрече ему чудилось нечто подозрительное. Марио с улыбкой сказал, что не собирается просить денег, рассказал напрямик об анонимках, о том, что Делия нервничает, о почтовом ящике на углу Медрано и Рива-давия.
- Конечно, как только мы поженимся, это безобразие прекратится. Но я хочу, чтобы вы мне помогли ее защитить. Такие вещи для нее опасны. Она человек чувствительный, деликатный.
- Хочешь сказать, что она может свихнуться, верно я понял?
- Нет, нет, я не про то. Но если она тоже получает анонимки и ничего не говорит, и все это у нее копится...
- Плохо ты знаешь Делию. Анонимки ей... на анонимки ей наплевать. Она покрепче, чем ты думаешь.
- Но послушайте, она сама не своя, что-то с ней происходит, - защищался сбитый с толку Марио.
- Не в этом дело, пойми, - старик громко прихлебывал и говорил еле внятно. - Она и раньше такая была, уж я-то ее знаю.
- Когда это раньше?
- Раньше - значит до того, как те померли, дуралей. Расплатись, мне пора.
Марио хотел возразить, но старик Маньяра уже ковылял к дверям. Выходя, он слабо махнул на прощанье и пошел в сторону Онсе, понурив голову. Марио не решился ни пойти за ним, ни даже хорошенько задуматься над тем, что только что услышал. Как тогда, в начале, он снова оказался один против всех: девицы сверху, матушки Седеете, против семьи Маньяра. Даже против Маньяра.
Делия что-то заподозрила, потому что встретила его не так, как обычно, много говорила и испытующе глядела на Марио. Возможно, старики рассказали ей о встрече в пивной; Марио ждал, пока она сама не коснется этой темы, но она предпочла сесть за пианино и стала наигрывать то песенки из "Розмари", то Шумана, то танго Пачо, страстные, с придыханиями - так, что наконец появились и старики с галетами и малагой, и зажгли весь свет. Говорили про Полу Негри, про преступление в Линьяре, про частичное затмение и про то, что у кота расстройство желудка. Делия считала, что кот наелся волос и надо дать ему касторки. Старики с ней не спорили, но слушали недоверчиво. Припомнили знакомого ветеринара, полынный отвар. Решили оставить кота в саду, пусть сам найдет целебную травку. Но Делия сказала, что кот все равно умрет, даже если касторка и поможет ему немного. С улицы донеслись крики газетчика, и старики бросились покупать "Последний час". По молчаливому знаку Делии Марио потушил в зале свет. Осталась только лампа на столике в углу, бросавшая пятна тусклого желтого света на салфетку с футуристическим узором. Над пианино повис мягкий полумрак.
Марио спросил Делию, готовит ли она подвенечное платье и какой месяц - март или май - больше подходит для свадьбы. Собираясь с духом, он выжидал минуту, чтобы завести разговор об анонимках, и каждый раз страх ошибиться удерживал его. Делия сидела рядом с ним на темно-зеленом диване, и платье ее смутно голубело в полутьме. Он хотел поцеловать ее, но почувствовал, как она сжалась и слегка отодвинулась.
- Мама еще придет прощаться. Подожди, пока они лягут...
Слышно было, как за стеной ходят старики, шуршат газетами, говорят о чем-то, не умолкая. В тот вечер, хоть и пол-одиннадцатого, им не хотелось спать и они негромко переговаривались. Делия снова села к пианино и словно с каким-то упрямством начала играть бесконечные креольские вальсы, каждый из которых повторялся "da capo al fine", с затейливыми пассажами, пусть несколько пошловатыми, но приводившими Марио в восторг, и она играла, пока старики не пришли пожелать им спокойной ночи и чтобы они не засиживались, потому что теперь он, Марио, как член семьи, должен заботиться о Делии и следить, чтобы она не полуночничала. Наконец они ушли, словно нехотя, но уже совсем засыпая, и ночь жарко задышала во входную дверь и окно залы. Марио захотелось холодной воды, и он пошел на кухню, хотя Делия сама хотела принести ему и немного встревожилась. Когда он вернулся, Делия стояла у окна, глядя на пустынную улицу, по которой раньше, вот так же вечером, уходили от нее Гектор и Роло. Как бы лунный отсвет лежал на полу у ног Делии, на мельхиоровой розетке, которую Делия держала в руках, как еще одну, маленькую луну. Она не хотела, чтобы он пробовал при стариках, пусть поймет, как надоели ей их упреки, они всегда считали, что она злоупотребляет добротой Марио, уговаривая его попробовать новые конфеты, нет, конечно, если он не хочет, но она никому так не доверяет, как ему, а старики просто неспособны оценить необычный вкус. Словно умоляя, протягивала она ему конфету, но теперь Марио понимал затаенное желание, звучавшее в ее голосе, все вокруг вдруг стало светло и ясно, но не от лунного света и даже не от слов Делии. Поставив полный стакан на пианино (он так и не пил на кухне), он взял двумя пальцами конфету, а Делия стояла рядом в ожидании приговора, и дыхание ее было тяжелым, словно все зависело от этой минуты, она молчала, но лицо ее было напряженно-выжидательным, глаза широко раскрылись - или то была вина освещения, - а по телу пробегала дрожь, она задыхалась, да, почти задыхалась, когда Марио подносил ко рту конфету, делая вид, что хочет откусить, опускал руку, и Делия стонала, словно кто-то неожиданно мешал ей достичь высшей точки блаженства. Слегка сжимая конфету с боков свободной рукой, он не спускал глаз с Делии, лицо которой белое как снег, как маска Пьеро, отвратительно кривилось в полутьме. Пальцы разломили конфету напополам. Лунный свет отвесно упал на белесое тельце таракана, голое, без кожицы, а вокруг, смешанные с мятой и марципаном, лежали кусочки ножек и крыльев, посыпанные мелко истолченным панцирем.
Он швырнул остатки конфеты ей в лицо, и Делия зарыдала, закрыв лицо руками, задыхаясь от сотрясающей все ее тело икоты, и рыдания ее становились все надрывней, как в ту ночь, когда погиб Роло, и тогда пальцы Марио сжали ее горло, словно чтобы защитить ее от ужаса, рвущегося из груди, от утробных жалобных всхлипов, от судорог смеха, нет, он хотел только, чтобы она замолчала, и сжимал пальцы все сильнее, только чтобы она замолчала, ведь девица сверху уже, наверное, слушает, замирая от удовольствия, так что надо было заставить ее замолчать во что бы то ни стало. Из-за его спины, с кухни, где он нашел кота с воткнутыми в глаза щепками, ползущего из последних сил, чтобы все же умереть в доме, доносилось дыхание проснувшихся стариков Маньяра, которые прятались в столовой, чтобы подслушивать, он был уверен, что Маньяра все слышали и сейчас там, за дверью, в темноте столовой, прислушиваются к тому, как он хочет заставить замолчать Делию. Он ослабил хватку, и Делия упала на диван, скрюченная, с посиневшим лицом, но живая. Он слышал, как тяжело дышат за дверью старики, ему было так жаль их: из-за самой Делии, из-за того, что он еще раз оставляет их с нею, живой. Он уходил и оставлял их с ней - как Гектор, как Роло. Ему было очень жаль стариков Маньяра, которые сидели, притихнув, там, в темноте, и ждали, что он - или все равно кто - заставит умолкнуть плачущую Делию, оборвет этот ее плач.

Хулио Кортасар. Цирцея


На главную
Комментарии
Войти
Регистрация